И известно, что находящийся в тюрьме человек, совершающий даже сотню преступлений, может в любое время повидаться с надзирателями, будь то офицер или рядовой. Между тем в течение целого года два важных лица власти, такие, как начальник и ответственный за надзор, проходя мимо моего жилища, ни разу со мной не повидались и даже не спросили обо мне. Я сперва думал, что они не подходят из враждебности. Затем стало понятно, что из мнительности. Бегут от меня, будто я их проглочу. Так что, называть властью власть, в которой занимают посты такие люди, затем считать их некой инстанцией и обращаться к ним – неразумно, лишь попусту унижаться.

Если бы был «Старый Саид», то он, подобно Антере, сказал бы:

مَاءُ الْحَيَاةِ بِذِلَّةٍ كَجَهَنَّمَ وَجَهَنَّمُ باِلْعِزِّ فَخْرُ مَنْزِلِي

«Старого Саида» нет, «Новый» же считает, что разговаривать с мирскими людьми бессмысленно. «Пусть их мир валится на их головы! Пусть делают что хотят! Будем с ними судиться на Великом Суде» – говорит и умолкает.

Восьмая причина, по которой я к ним не обращаюсь. По правилу «Итог недозволенной любви – безжалостная вражда» – Божественное предопределение, являющееся справедливым, наказывает меня несправедливыми руками мирских людей, к которым я, хотя они этого не достойны, имею склонность. Я же, говоря, что заслужил это наказание, молчу. Потому что, будучи на мировой войне командиром добровольческого полка, я два года прилагал усилия и сражался, жертвовал своими ценными учениками, заслужившими одобрения командующего армией и Анвара Паши. Затем получил ранение и попал в плен. Вернувшись из плена, я бросил себя в опасность и в оккупированном англичанами Стамбуле ударил по их головам таким своим произведением, как «Шесть шагов». Помог тем, кто сейчас взял меня в этот мучительный и беспричинный плен. И вот так эти мои друзья воздают мне за ту помощь: за три месяца они заставили меня перенести трудности и горести, которые я в русском плену перенес за три года.

Между тем, русские, хотя считали меня командиром курдских добровольцев, который безжалостно рубил казаков и пленных, но проводить уроки мне не запрещали. Эти уроки я давал для большей части из девяноста моих товарищей – пленных офицеров. Однажды пришел русский начальник. Послушал. Но, поскольку он не знал турецкого, то посчитал это политической лекцией и запретил