отношению к моей личности. В рамках такого угнетения я даже к свободе чувствую отвращение. А в своем ходатайстве я написал вам, что вопреки всему я прошу от вас не оправдательного заключения для себя, а скорее, обвинительного приговора, и именно, самого сурового наказания. Ведь, чтобы спастись от этого беспрецедентного и крайне бесчеловечного отношения для меня нет иного решения, кроме как войти в могилу или в тюрьму. Но, оттого, что самоубийство не допустимо, а назначенный час смерти неизвестен, войти сейчас в могилу вне моих сил, поэтому, я согласен на тюремное заключение сроком в пять-шесть (Прим.) [^7] месяцев в абсолютной изоляции. Однако, ради прав моих невинных товарищей, я сейчас не представил это ходатайство к вашему вниманию.
[^7]:Примечание: И эта ситуация продолжается уже в течение семнадцати месяцев.
В-четвертых: Опираясь на свидетельства всего написанного мною в Рисале-и Нур, за эти тридцать лет моей жизни, в период Нового Саида, и согласно свидетельству честных людей и моих братьев, которые с серьезными намерениями встречались со мной, я заявляю о следующем: я пытался насколько это возможно удержать повелевающие страсти своей души от себялюбия, поиска славы и гордыни. И вероятно, сто раз отвергая чрезмерно положительное мнение обо мне, я ранил чувства учеников Рисале-и Нур. Я говорил им: у меня нет ничего, я всего лишь несчастный вестник из ювелирной лавки Корана, что привел в подтверждение этому своих близких друзей и братьев; и я не то чтобы добиться славы и высокого положения в этом мире, но, даже если мне предложат высокую духовную степень, готов буду пожертвовать этим, чтобы избежать вероятного вмешательства чувств нафса в мое искреннее служение. Тем не менее, несмотря на такой мой образ жизни и мое несогласие с духовной благодарностью некоторых из моих братьев, выраженную в качестве результата полученной ими от Рисале-и Нур пользы, вы, заставляя нас на Верховном суде с удивлением выслушивать обвинение, сделали это уважение моих братьев ко мне, которое оказалось даже больше чем у сына к отцу, предметом для моего допроса, как будто это является большой политической проблемой, вследствие чего направили одну часть людей к отречению от нас. Удивительно, можно ли подозревать в преступлении неудачную похвалу, которую сам человек не признает и не считает для себя достойной?
В-пятых: Решительно вам заявляю, что обвинять учеников Рисале-и Нур в принадлежности к политическому обществу, в то время, как они не имеют связей с каким-либо комитетом,