вовлечен в политику, политические деятели лишили меня всех гражданских прав, свобод и даже всех прав на жизнь? И почему, какбудто я совершил сотню преступлений, они запретили контакты со мной очень внимательных братьев и преданных помощников, защищающих меня от планов покушений, когда я три с половиной месяца находился в полной изоляции, и чтобы сохранить от тех скрытых врагов, которые отравляли меня одиннадцать раз; и к тому же, они лишили меня изучения моих благословенных и безвредных книг, от которых в этом одиночестве, изгнании, болезни и старости я получал утешение?

Обратившись к прокурору, я попросил его дать мне одну книгу. Но пообещав, он не сдержал своего слова. А затем, они заставили меня остаться одного в большой, запертой и холодной камере, и вместо того, чтобы заинтересовать чиновников и должностных лиц в утешении и дружбе со мной, они просто призвали их смотреть на меня враждебно. Вот один из тех небольших примеров:

Начальнику тюрьмы, прокурору и председателю суда я написал одно свое заявление, однако, не владея новой письменностью, направил его к одному из моих братьев, чтобы он переписал его. Он так и поступил, а затем передал его им. Тогда они, как будто я совершил какое-то чудовищное преступление, заколотили мои окна гвоздями, после чего дым от печной трубы создавал для меня большой дискомфорт; я попросил их оставить одно окно открытым. Но теперь, они и его заколотили. Хотя, в соответствии с тюремной практикой срок в одиночной камере обычно длится около двух недель, меня содержали в полной изоляции в течение трех с половиной месяцев, и не позволяли никому из моих друзей иметь какие-либо контакты со мной. Кроме того, три месяца назад, в отношении меня было написано и продемонстрировано сорок страниц обвинительного заключения. Но, оттого, что я не знал новой письменности и пребывал в больном состоянии, а также из-за неразборчивости моего почерка, я настойчиво попросил их, чтобы они позволили находится рядом со мной двум моим ученикам, которые зная мой язык могли бы читать обвинительное заключение и написать мои возражения к ним. Но они не дали на это разрешения. Сказали: «Пусть придет адвокат и сам прочитает». После чего, они и ему не позволили этого. Только, обращаясь к одному из моих братьев, сказали, чтобы он переписал старой письменностью и дал его мне. Однако, это займет шесть-семь дней. Идея растянуть один час работы чтения мне обвинительного заключения на шесть-семь дней, только из-за того, чтобы никто не имел контактов со мной, деспотично лишает меня моего полного