дракона, чтобы вызвать у них агрессию, скорее, я предпочел бы защититься настолько, насколько это возможно. Так же, как перед лицом невыносимых трудностей я сознательно выбрал эти последние десять лет уединения и безропотного смирения, таким же образом, я не вмешивался в вопросы государственного управления, и никак не желал этого. Потому что мой священный долг запрещает мне это.

О общественные исполнители и служители закона! Разве возможно такое, чтобы у человека, который согласно свидетельствам, двадцать пять лет назад одной газетной статьей убедил тридцать тысяч человек согласиться с его идеей, привлек внимание на себя огромной действующей армии, ответил шестью словами на вопросы главного папы английской церкви, когда он требовал ответа в шестьсот слов, и после Конституционной революции выступил с речью так, как будто он был одним из ведущих дипломатов, обнаружили в его ста двадцати трактатах только, лишь пятнадцать слов, связанных с политикой и делами этого мира? Разве сможет признать какой-либо разум, что этот человек следует политике, и что его целью является этот мир и вмешательство во власть? Будь это так, то такой человек в сотнях мест одного из своих трактатов дал бы ясно понять или намекнул бы о своем намерении. Интересно, если бы его целью была политическая критика, то неужели у него не было бы любого другого суждения, помимо одного-двух принципов касательно женского покрытия и наследования, которые действуют с давних пор?

Да, у такого политически-мыслящего противника правящего режима, который осуществил наиболее прогрессивные реформы, нашли бы ни один или два, а скорее сотни тысяч поводов для критики. Можно подумать, что реформы республиканского правительства состояли только из одного-двух маловажных вопросов. И хотя у меня не было и мысли критиковать его, в отношении двух слов в одном или двух моих старых трактатах было сказано: «Он осуждает правительственный режим и его реформы». Я тоже спрашиваю у вас: Разве может этот научный вопрос, который в действительности не заслуживает даже самого минимального наказания, стать поводом для распрей и обеспокоить собой великую страну?

Таким образом, подвергнуть меня и еще пять-десять из моих друзей этому бессмысленному и ничтожному наказанию, и запугивать в отношении нас всю страну ужасной пропагандой, вызывая у людей ненависть к нам, а затем отправить министра внутренних дел Шюкрю Кая в Испарту со значительной силой солдат, чтобы он выполнил работу одного рядового, то есть, просто арестовал меня, и призвать главу кабинета министров Исмета в восточные провинции