он совершил великое преступление, взламывать дверь в его жилище, при этом не найдя ничего, кроме его молитв и плакатов?! Разве в этом мире какой-нибудь закон и политика позволяют такое нападение?

Седьмая. И когда в это время есть столько бурных зарубежных и внутренних партийных течений, и имеются все условия для того, чтобы в полной мере воспользоваться этим обстоятельством, то есть вместо нескольких товарищей сделать своими сторонниками тысячи дипломатов; этот человек, только для того, чтобы не вмешиваться в политику, не повредить искренности, не привлекать к себе внимание властей и не заниматься этим миром, пишет своим друзьям: “Берегитесь, не примыкайте к течениям… не входите в политику… не касайтесь общественного порядка”. И за это его уклонение два течения нанесли ему вред. Старое – из опасения, новое же – говоря: “Он нам не помогает”, – причинив ему за это много неприятностей. Но, не смотря на это, он, совершенно не вмешиваясь в этот мир мирских людей, занимается своей вечной жизнью. И какой же закон позволяет настолько препятствовать этому его занятию?! И, хотя по закону свободы слова никто не препятствует распространению очень вредных для страны, народа и нравственности книг безбожников и коммунистов, интересно, какой закон, какая совесть и какая справедливость позволяет, словно вредоносные издания, собирать и отдавать под суд такие книги, как “Посох Мусы” и “Зульфикар”, в которых три суда не нашли ничего предосудительного и которые уже двадцать лет трудятся ради общественной жизни, порядка и нравственности этой страны и народа, и действенным образом стараются вернуть и укрепить братские и дружеские чувства исламского мира к этому народу, являющиеся его истинной точкой опоры, и которые по приказу Министра Внутренних Дел, с намерением критики, три месяца изучались богословами Управления по делам религии, после чего, наоборот, были названы ценными произведениями и с полным одобрением поставлены в библиотеку Управления?..

Восьмая. Если человек после двадцати лет мучительной и беспричинной ссылки, получив свободу, не отправился в места, где он родился и где у него есть тысячи родственников и друзей, а предпочёл чужбину и одиночество – дабы не соприкасаться с этим миром, общественной жизнью и политикой – и, оставив очень большое благо молитвы с общиной в мечети, предпочитает сидеть дома в одиночестве, то есть, находится в таком духовном состоянии, в котором не желает народного уважения; и, по свидетельству двадцати последних лет его жизни, а также по подтверждению сотен тысяч ценных людей турецкого народа, предпочитает одного богобоязненного, религиозного турка многим безразличным к религии курдам; и даже в суде доказавший, что такого сильно верующего турецкого