героически погиб. Тогда моё участие было бы очевидным и в расследовании нужды бы не осталось.

На следующий день я спросил о солдатской дисциплине, являющейся нашим жизненным узлом. Мне сказали:

— Офицеры надели солдатскую форму, дисциплина не сильно испортилась.

Я снова спросил:

— Сколько офицеров убито?

Меня обманули, сказали:

— Только четыре, но и они были самодурами; и будут соблюдаться правила и положения Шариата.

Я посмотрел газеты, они тоже описывали это восстание, как дозволенное шариатом. Я даже в некотором смысле обрадовался, поскольку моей самой святой целью является полное внедрение и исполнение законов шариата. Однако, поскольку была разрушена воинская дисциплина, я впал в бесконечное расстройство и отчаяние. Во всех газетах я, обращаясь к солдатам, написал:

“О солдаты! Если ваши офицеры каким-нибудь грехом вредят самим себе, то вы, своим неподчинением, в некотором роде нарушаете права тридцати миллионов османцев и трёхсот миллионов всех мусульман. Потому что достоинство, счастье и знамя единобожия всего Исламского мира и османов в это время, в некотором отношении существуют благодаря вашему подчинению. И вы хотите шариата, но сами с неподчинением поступаете против него”.

Я похвалил их действия и храбрость. Потому что газеты, являющиеся лживыми выразителями общественного мнения, показали нам их поступок дозволенным шариатом. И вместе с одобрением я придал действенность своему наставлению, в некоторой степени заглушив бунт. Иначе, все не обошлось бы так легко.

Я – человек, который фактически побывал в сумасшедшем доме, не сказав: “Зачем мне это надо, пусть о таких делах думают умные люди”, – совершил преступление (!)…

Десятое Преступление

Десятое преступление. В пятничный день я вместе с ученымиулемами пошёл к частям при Военном министерстве. Весьма действенными речами мне удалось привести к подчинению восемь батальонов. Мои наставления показали своё воздействие позже. Итак, в общих чертах моя речь была таковой: