кий свет утешения, касающийся тем и тайн Мудрого Корана. С ним я постарался забыть о том моём горьком, мучительном и грустном положении. Я смог забыть о своей родине, о друзьях и близких. Однако, что мне поделать, одного из них забыть я не мог. И это был ныне покойный Абдуррахман, – и мой племянник, и мой духовный сын, и мой самый преданный ученик, и мой самый отважный товарищ. Шесть-семь лет назад мы с ним расстались. Ни он не знал, где я находился, чтобы прийти на помощь и утешить меня, ни я не знал его состояния, чтобы переписываться с ним и поделиться своими бедами. Сейчас, когда я постарел, мне нужен один такой самоотверженный и преданный человек.

Затем вдруг кто-то принёс мне письмо. Я открыл его и увидел, что оно полностью передаёт суть Абдуррахмана. Часть этого письма была помещена среди разделов “Двадцать Седьмого Письма” в неком виде, показывающем три явных карамата. То письмо вызвало во мне сильные слёзы, и вызывает до сих пор. Покойный Абдуррахман в том письме очень серьёзно и искренне говорил, что ему опротивели мирские удовольствия, и что его самой главной целью является приехать ко мне и служить мне в старости так же, как я смотрел за ним, когда он был маленьким. А также своим умелым пером помогать мне в распространении смыслов Корана, что является моей истинной обязанностью в этом мире. И даже в своём письме он писал: “Отправь мне двадцать-тридцать брошюр, каждую из них я перепишу в двадцати-тридцати экземплярах”.

Это письмо дало мне в отношении этого мира весьма сильную надежду. Со словами: “Я нашёл такого отважного ученика, обладающего гениальной сообразительностью, который будет привязано служить мне лучше, чем родные дети” – я забыл о той мучительной неволе, о том одиночестве, о той чужбине и старости.

До написания этого письма ему в руки попал один экземпляр, изданного мною “Десятого Слова” о вере в вечную жизнь. Эта брошюра стала для него словно неким лекарством, которое исцелило все его духовные раны, полученные им в течение шести-семи лет. И он с сильным, сияющим светом веры, будто ожидает смерти, написал мне то письмо. Через пару месяцев, когда я представлял себе, что посредством Абдуррахмана снова счастливо буду жить в этом мире – к моему великому сожалению! – мною было получено известие о его смерти. Это известие меня настолько потрясло, что вот уже пять лет я нахожусь под его воздействием. Тогда эти мучительные неволя, одиночество, чужбина, старость и болезнь, в которых я находился, принесли десятикратно большие, чем они сами, страдания разлуки, печаль и грусть. Раньше я говорил, что со смертью моей покойной матери умерла половина моего личного мира. Также со смертью Абдур-